Свежий номер

***

в воскресенье сдувают батут,
на асфальте фруктовый лёд
чтобы детство не кончилось вдруг,
я у бога просил вертолёт.

потому что отсюда, с земли,
облака ни на что не похожи
мне сказали, что время летит,
и я просто хотел бы тоже.

эта вечность в большой пижаме
неудобна, как сон в гостях,
над россией воздушные шарики
что-то взрослое голосят.

то не грохот вишнёвой качели,
синяки, во дворе футбол,
санаторий, что пах печеньем
по окольным годам клубок.

замотал мою жизнь в пейзаж
акварель, тёплый хлеб, детсад
пластилин под ногтями – блажь,
я лепил из него солдат.

вот бы небо под детской кепкой
поместилось, смущая лоб,
и грядущее медленным светом
так похмельно заволокло.

сколько бог показал восходов
плоским лицам с могильных дюн
человек был нужнее богу,
когда жил человек не в раю.

я мечтал навсегда, понемногу,
чтоб пейзаж не менял сюжет:
и людей, и дома, и дорогу –
всё оставил без нужных жертв,

но зубастые вертолёты
обещали, что всех съедят
я укутал бы смерть в пелёнку,
и обрёл самого себя.

я не верю сопливым взрослым:
не ослеп, хоть смотрел на сварку,
только псы попадают в космос,
купола только издали гладкие.

в огороде курносое лето
и собака по кличке пират,
подросту – и ей по секрету
прошепчу, что боюсь умирать.

поезда превращаются в точки,
пассажиры съедают слова,
в 5 утра под водою проточной
я проснулся страну узнавать
по зубам престарелых попутчиков,
по свободе, по рельсам, по колышкам,
потолочные будни наскучили
в небе чисто и слишком беспомощно
наиграет холодную музыку
над полями зарёванный колокол
этот мир, продырявленный узами,
мне в лицо рассыпается хохотом
мутный взгляд в отражении гильзовом,
сын отечества в мать-и-мачехе
разлагается желтыми листьями
по деревне летит, дурачится
дальше – сумрак квадратный, как домики
а за ним – теплота казематов,
самолёты сбивая ладонями,
нас с тобою тайга прозевала
из столичных высоток под копотью,
из облезлых заборов провинции
проросла безмятежная проповедь,
неподвластная градам и выстрелам
перспективой обратной, иконною,
нарисована будто нечаянно
моя родина заоконная
на платке носовом помещается
дети строят и рушат спутники,
по ракетам бегут босиком
я мечтаю к махровой республике
прикоснуться своим языком
и во сне, в тишине металлической,
я увижу – косой снегопад
обрывал в городах электричество,
а в крыму созревал виноград.

прихлопнули божью коровку,
зачем-то украли фужеры,
сбежали куда-то в сторонку
напьемся с тобой вишнёвки,
и ляжем под памятник Ленина,
откроем в консервах сёмгу
как круто, что ты не беременна
ни дочкою, ни идеями,
мы просто флиртуем по-школьному
моментами нос холодеет, но
вдвоём на морозе спокойнее
плывут невесомые люди
в большие стеклянные здания,
а нас пригвоздило к клумбе
бессмысленной, но бескрайней
за то, что ни строчки про девушек
других не пишу – обними меня,
любовь наша, в общем-то, держится
на вшивых, но честных верлибриках,
на рисовой каше в ланчбоксах,
на грязных следах на снегу
ты твёрдая, словно апостроф
я мягче ладони в цигун
целуемся под Бабангиду,
храпим под басок Муцураева
под утро автобус разбился
в нём бабушки помирали,
вот эти рассветные бабушки
куда-то спешили с тележками
одна из них стала ландышем,
другая красивым подснежником
а мы с тобой шли на качели
качаться в дрянной пустоте
без смыслов и тайных значений
и ничего не происходило
ничего не происходило вообще